Арест

«Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что принадлежите к националистическому контрреволюционному подполью. Признаёте ли Вы себя в этом виновным?

Ответ: Нет, виновным себя в этом не признаю».

Такой короткий допрос запротоколировал 19 октября 1937 года оперуполномоченный Бердянского райотдела НКВД младший лейтенант Гальский.

Арестанта, которого допрашивал чекист, звали Николай Дмитриевич Гладкий. Ему только перевалило за пятьдесят, он был родом с Черниговщины и последние полтора года работал зоотехником в Племзаготконторе по Бердянскому, Андреевскому и Коларовскому районах Днепропетровской области, в которую тогда входили эти населённые пункты.

Гладкого забрали двумя днями ранее из его квартиры №4 по улице Карла Маркса, 40 (сейчас этот дом расположен между приходом Православной церкви Украины и рестораном «Брава Страва»). При задержании был проведён обыск, при котором изъяли паспорт, тетради с рукописями и книгу Остапа Вишни «Українізуємось!». 

Под стражей Николай Гладкий оказался не впервые – день в день, ровно семь лет назад его уже арестовывали по обвинению в контрреволюционной деятельности, только тогда это случилось в Киеве. И вот история повторилась.

Житомир-Киев-Ташкент

Свою активную общественную жизнь Николай Гладкий начал в 1909 году, когда вступил в Украинскую партию социалистов-революционеров (эсеров), выступавшую за национально-территориальную автономию Украины. Во время Гражданской войны он возглавлял в Житомире Волынский губернский комитет этой политической силы. По одним данным, Гладкий избирался в Украинское и Всероссийское учредительные собрания, по другим – был членом Житомирского совета рабочих и солдатских депутатов.

В войсках Украинской Народной Республики ему была доверена должность государственного инспектора Генерального штаба. Симоном Петлюрой Гладкий назначался дипломатическим представителем УНР при правительстве Западно-Украинской Народной Республики, а позднее – руководителем дипломатической миссии в Москву, отправленной для переговоров с Реввоенсоветом о Конвенции против белогвардейцев. Та поездка в столицу оказалась безуспешной. Когда Гладкий вернулся в Киев, город уже был под контролем большевиков, а Петлюра – в эмиграции.

Эсеру ничего не оставалось, как уехать в Житомир. Отметившись там непродолжительной деятельностью в националистической организации «Федералістична течія», Гладкий снова вернулся в Киев, где попал в поле зрения НКВД.  

В столице республики он не только смог устроиться на работу в «Інститут наукової українскої мови», но и при губернском отделе народного образования основал лекторское бюро. По формулировке следствия, в этом бюро Гладкий «проводил работу по отдалению украинского языка от пролетарского русского и сближению его к буржуазному западно-европейскому».  Последней каплей стало его вступление в организацию «Союз визволення України», главной целью которой было провозглашение самостоятельности и соборности республики – петлюровец был арестован.

Из Киевской тюрьмы Гладкого освободили через три месяца, осудив на трёхлетний запрет проживать в УССР, Москве и Ленинграде. Новым городом для его жизни стал Ташкент, в котором он провёл с женой следующие пять лет. Оттуда в июле 1936-го чета Гладких и прибыли в Бердянск – климат курортного города был им рекомендован докторами для поправки здоровья.

Репрессирован за прошлое

После первого допроса Николай Гладкий хранил молчание в тюрьме более месяца. Но в конце ноября написал на имя начальника Бердянского райотдела НКВД Дмитрия Пивака саморазоблачающее письмо о контрреволюционной и антисоветской деятельности. Что его сподвигло на этот шаг – чувство раскаяния или пытки – остаётся только догадываться.   

В этом признании, а затем и на допросе в декабре арестант рассказал о созданной ним в Ташкенте украинской националистической группе, и дал подробную информацию о её деятельности и участниках. В том числе и о своём ближайшем соратнике Иосифе Марченко, которого он неоднократно агитировал перебраться в Бердянск для «совместной работы над общим делом».

Дополнительно Гладкий сознался и во вредительстве в области кролиководства. Обвиняемый рассказал, что в Ташкенте он занимал должность руководителя Узколхозкролиководцентра и «уже в 1932 году убедился, что кролиководство в условиях Узбекистана обречено на гибель, но всё же принял ряд мер в целях расширения кролиководства и добился на него ассигнований».

На вопрос о контрреволюционной деятельности в Бердянске, петлюровец ответил, что провести её из-за отсутствия времени и связей не успел.

Не посчитав нужным найти и допросить Марченко и не имея ни каких доказательств, младший лейтенант Гальский немедля составил заключительное постановление, на основании которого через два дня Гладкий был передан в распоряжение Особой тройки* при УНКВД по Днепропетровской области.

Попытки Вероники Гладкой попасть на приём к Гальскому, чтобы узнать о причинах преследования её супруга были напрасными. Лишь во время случайной встречи чекист ответил, что тот был «репрессирован главным образом за прошлое».

Рассмотрев дело, в мае 1938 года тройка приговорила Николая Гладкого к высшей мере наказания. Приговор был приведён в исполнение через три месяца. Только Вероника о расстреле мужа не узнала: ей солгали, что он этапирован на 12 лет в северные лагеря.

В поисках правды

Тем временем ухудшилось положение и самой Вероники Гладкой: из Пищеторга, где она работала плановиком, её уволили, а в другие места брать отказывались (лишь на непродолжительное время ей удалось устроиться на обувную фабрику). Единственное, что оставалось в такой ситуации – это обращаться в различные инстанции с просьбами об освобождении супруга. Вот некоторые характерные для того времени выражения из её писем.

«Глубокочтимый и родной Иосиф Виссарионович! Обращаюсь к Вам, как к отцу и защитнику всех обездоленных и несправедливо обиженных. Дело, которым я осмеливаюсь беспокоить Вас, касается моего мужа…».

«Я знаю, что моё горе слишком ничтожно и теряется в том море высокого подъёма и радости, которое переживает теперь наша страна, готовясь к выборам в Верховный Совет… Умоляю Вас, дорогой товарищ Петровский, не оставьте моей просьбы о пересмотре дела моего мужа и о применении к нему амнистии!»

Однако эти письма к Сталину и председателю Центрального исполкома УССР Григорию Петровскому остались без ответа. Равно, как и письма секретарю ЦК Компартии Украины Хрущёву, прокурору СССР Вышинскому, Военному прокурору, Прокурору УССР и начальнику Главного управления лагерей – все они были спущены в Запорожскую облпрокуратуру и легли в архивное дело. Решение по всем этим обращениям было принято лишь в апреле 1940 года: заместитель прокурора области по спецделам Иван Наздзиваный оснований для «опротестования решения суда» не нашёл. Формулировка очень сомнительная, ведь суда над Гладким, по сути, не было.

Летом 1957 года Вероника Гладкая вопрос о реабилитации супруга подняла вновь. «Я обращаюсь к Вам с великой просьбой о пересмотре дела» – писала она из села Пряжев Житомирского района Генеральному прокурору СССР. Это письмо тоже спустили в Запорожье. По результатам совместной проверки заместителя облпрокурора Г. Штукина и начальника облуправления КГБ полковника Александра Мартынова и эта жалоба была оставлена без удовлетворения. Хотя в окончательном постановлении Штукин отметил, что «обвинение основано на признательных показания самого осуждённого». Хрущёвская «оттепель» не помогла.

Судя по всему, Вероника Гладкая правду так и не узнала – в деле имеется справка о том, что ей сообщено о смерти мужа от язвы желудка в апреле 1944-го. Документ датирован 17 мая 1988 года.  


*Особая тройка – орган внесудебного вынесения приговоров, состоявший из начальника областного управления НКВД, секретаря обкома и прокурора.

Полностью с материалами дела можно ознакомиться по этой ссылке.